shlomo_fogel

Национальная водная компания Израиля Mekorot во вторник (1 или 2 сентября 2026) остановила подачу воды в сектор Газа. Это произошло на фоне кризиса на израильских опреснительных заводах.
По данным UNICEF, из-за этого решения почти один миллион палестинцев в Газе столкнулись с нехваткой воды.
Здесь мы неожиданно видим оценку реальной численности населения Газы. Не 2 миллиона, не 2.5 миллиона. Менее одного миллиона.
Дело в том, что других источников воды, кроме поставок из Израиля, в Газе нет. Грунтовые воды загрязнены и засолены. Опреснительных заводов нет, и быть не может потому, что это чрезвычайно энергоемкое производство, а мощной электростанции в Газе нет, вся электроэнергия опять же из Израиля. Поэтому, когда Израиль вынужденно сократил туда подачу воды, под ударом оказалось все население Газы. Менее миллиона.
В те же дни в Израиле из-за необычно высокой мутности морской воды (цветение микроводорослей) были остановлены или сильно ограничены в работе пять из шести крупных опреснительных станций. Это создало дефицит воды в самой израильской системе.
Некоторые эксперты, которых цитирует газета Haaretz, предполагают, что сточные воды из Газы (из-за разрушенной в ходе войны канализационной инфраструктуры) могли способствовать вспышке микроводорослей в Средиземном море. Водоросли, по одной из версий, пришли со стороны дельты Нила, но стоки из Газы могли помочь им размножиться.
При этом эксперты прямо говорят, что связь со стоками из Газы пока не доказана окончательно, хотя многие её не исключают.
из-за внутреннего водного кризиса Израиль приоритетно сохранил воду для своих нужд и сократил/остановил поставки по трубопроводам Mekorot в Газу. Это усугубило и без того тяжёлую нехватку воды у примерно миллиона человек в секторе.
Газа висит на тоненькой ниточке. Снабжать ее водой, кроме Израиля, некому. Египет не будет тратить неопределенно большие миллиарды на подвоз воды автоцистернами (это невозможное дело) и Египет не станет строить водовод в Газу от Нила (тоже миллиарды плюс время постройки). Если Израиль, которому самому воды не хватает, значительно сократит или вовсе прекратит поставки, пресловутому миллиону населения Газы останется только возвращаться откуда пришли - назад в Египет. Чего сам Египет не желает категорически - зачем ему миллион злобных буйных исламских фанатиков?

Парадокс нашего времени: несмотря на искусственный интеллект, спутники, беспилотники и высокоточные ракеты, военные конфликты 21-го века все больше напоминают войны 18-го века. Американские бомбардировщики летят атаковать Иран, но вместо стремления к молниеносному разгрому противника мы видим возвращение к тактике долгого давления.

Чтобы понять, куда мы скатились, нужно оглянуться на 200 лет назад. В 18-м веке в Европе шли войны королей. Историки называли их «войнами менуэта» — аккуратные маневры, осады и долгие переговоры. Никто не хотел рисковать дорогой армией в решающем сражении. Английский писатель Лоренс Стерн во время Семилетней войны совершенно спокойно ездил во Францию, гостил в Париже и общался с друзьями, хотя их страны в этот момент жестоко воевали. Обычные люди оставались вне игры.

Все изменила Французская революция, превратившая конфликты в настоящие войны народов. Наполеон понял и реализовал главное: победа — это максимально быстрое лишение врага способности сопротивляться. Позже Клаузевиц подвел под это теоретическую базу, Жомини разработал принципы концентрации усилий, а фон Мольтке превратил это в работающую машину прусского Генерального штаба. Блестяще эта система сработала, например, в начале Первой мировой войны в битве при Танненберге. Тогда сразу три разных немецких командира — Макс Гофман, Эрих Людендорф и Пауль фон Гинденбург — независимо друг от друга выстроили одинаковый план, позволивший молниеносно разбить армию России.

На самом деле стремление к быстрой победе заложено в нас миллионами лет эволюции. Мать, спасающая ребенка из горящего дома, не тратит время на спасение вещей — она концентрирует все усилия на одной цели. История про Давида и Голиафа, которой уже тысячи лет, повествует ровно о том же: более слабый использовал хитрость, чтобы мгновенно и радикально лишить противника его преимуществ.

И ведь даже 4 года позиционной мясорубки Первой мировой не заставили стратегов отказаться от идеи решающего разгрома. За последовавшие затем два десятилетия появились новые виды вооружений — бронетехника и авиация. Вторая мировая война окончательно доказала, что сами принципы никуда не делись, просто нужно использовать новые технологии для их реализации.

Но в 21-м веке произошел надлом. США принимают доктрину «отрицания» (Denial), архитектором которой выступает Элбридж Колби, а ЦАХАЛ еще в 2006 году переходит на концепцию сдерживания, управления конфликтом и «навязывания цены». В итоге сегодня мы боремся с ХАМАСом, Хизбаллой и тем же Ираном не ради уничтожения их как угрозы, а ради постепенного истощения их потенциала. И прямо как в 18-м веке на сцене появляются посредники — сегодня это Катар и Пакистан, — которые снуют туда-сюда в попытках добиться временных сделок.

Только у этого возврата в прошлое есть два фатальных отличия. Во-первых, сегодня за эти долгие войны расплачивается все общество: страдает экономика, рушатся цепочки поставок, выгорают люди. Во-вторых, наше главное богатство сегодня — это время. Вся наша цивилизация бьется за скорость доставки, передачи данных и лечения, но именно военная мысль вдруг решила, что тянуть резину месяцами и годами — это норма.

История показывает, что войны без разгрома противника ведут лишь к новым, еще более частым войнам. А вот решительная победа над Наполеоном при Ватерлоо и последовавший Венский конгресс принесли Европе «Британский мир», длившийся почти 100 лет — это период стабильности, уступающий по продолжительности разве что «Римскому миру». И хотя недавняя кампания в Ираке жестко напоминает о том, что после военной победы нужно уметь грамотно выстроить новый политический порядок, сама суть остается неизменной. Быстрая победа — это не прихоть кровожадных генералов 19-го и 20-го веков, а единственный работающий способ выжить.

Если отбросить совсем уж конспирологические теории в духе «мирового правительства» и масонов, а посмотреть на реальные финансовые и политические силы, которые влияют на решения Трампа (особенно на Ближнем Востоке), то его «хозяев» можно разделить на несколько вполне осязаемых и прагматичных групп.
Эти люди не отдают ему приказы напрямую по телефону, но они создают те рамки, за которые он просто не может выйти, если хочет сохранять власть и влияние.
1. Нефтяное лобби США и глобальные трейдеры
Это, пожалуй, главные игроки. Трамп идет на выборы и строит свою кампанию под лозунгом «Drill, baby, drill» (Бури, детка, бури), обещая золотые горы американским нефтяникам. Но парадокс в том, что американским сланцевикам и крупным корпорациям вроде Chevron или ExxonMobil не нужна слишком дешевая нефть.
Если полностью уничтожить нефтянку Ирана, цена улетит в космос, начнется глобальный кризис, американцы взбунтуются из-за цен на бензин, и Трампа проклянут.
Если дать Ирану продавать нефть абсолютно свободно и легально, рынок зальет дешевым сырьем, цена рухнет ниже 50 долларов, и американские нефтяные компании начнут банкротиться, так как добыча сланца станет нерентабельной.
Поэтому «хозяева» из нефтяного сектора требуют идеального баланса — чтобы Иран продавал, но «из-под полы», со скидками, через серых посредников, держа мировую цену в районе комфортных 70–80 долларов за баррель. И Трамп этот баланс ювелирно держит.
2. Крупнейшие спонсоры-миллиардеры (Megadonors)
Кампания Трампа и его партийные фонды (вроде суперактивного супепака MAGA Inc.) держатся на деньгах крупнейших миллиардеров Америки. У каждого из них есть свой шкурный интерес.
Тимоти Меллон (наследник банковской империи, вливший в Трампа сотни миллионов) и Кен Гриффин (основатель хедж-фонда Citadel) — это люди, представляющие интересы традиционного американского крупного капитала. Им нужна предсказуемость финансовых рынков. Резкий хаос на Ближнем Востоке с перекрытием Ормузского пролива — это кошмар для их портфелей. Они за жесткую риторику, но против реального апокалипсиса.
Мириам Адельсон (вдова казино-магната Шелдона Адельсона, пожертвовавшая более 130 млн долларов) — главный проводник интересов правого крыла Израиля в американской политике. Для этой группы важно, чтобы Трамп постоянно «кошмарил» Иран и ослаблял его прокси (Хезболлу, хуситов, ХАМАС), но при этом не втягивал США в третью мировую войну, которая сожжет весь регион.
Илон Маск и новое техно-лобби — Маск, вложивший в победу Трампа колоссальные ресурсы и получивший карт-бланш на реформы госаппарата, критически зависит от стабильности глобальных цепочек поставок. Его бизнесу (Tesla, SpaceX) нужны литий, чипы, стабильные рынки сбыта в Азии и Европе. Полноценная война США с Ираном — это мгновенный удар по мировой логистике, который Маску и его коллегам по Кремниевой долине абсолютно невыгоден.
3. Крипто-лобби
Новые фавориты Трампа — это криптогиганты (вроде Crypto.com, инвестировавших десятки миллионов в его фонды). Трамп фактически легализовал и поддержал крипторынок, открыв там семейный бизнес. Для криптомира Иран и серые зоны Ближнего Востока — это гигантские рынки для обхода санкций и движения неучтенного капитала. Чем больше санкций и серых схем в мире — тем больше спрос на криптовалюту. Полная легализация Ирана или его физическое уничтожение одинаково невыгодны тем, кто зарабатывает на «серых» транзакциях.
В итоге получается классический олигархический консенсус: Трампу разрешают громко кричать, угрожать Ирану в соцсетях, запускать ракеты по пустым складам и катерам, чтобы поддерживать имидж «крутого парня». Но трогать вентиль, который кормит сотни влиятельных людей по всему миру — от американских нефтяников до серых китайских закупщиков и криптомагнатов — ему никто не позволит.

Снято ограничение на публикацию деталей одного из самых серьезных дел о контрабанде с начала войны. В центре громкого скандала оказался 585-й бедуинский батальон рекогносцировки ЦАХАЛа. По опубликованным данным i24, сразу 8 солдат из всей командной цепочки батальона обвиняются в серии контрабандных схем по переброске товаров в Газу. Причем это были отдельные дела, и многие участники даже не подозревали, что другие военнослужащие из этого же батальона промышляют тем же самым. Масштабы поражают — в карманы обвиняемых утекли десятки миллионов шекелей.

Эта сеть работала с февраля 2025 года. В ней были замешаны палестинцы из Иудеи и Самарии, торговцы из Газы, граждане Египта и сами солдаты батальона. Начинали с продуктов питания, а затем перешли на запрещенные товары и продукцию двойного назначения. Через границу шли солнечные батареи, автомобильные аккумуляторы, табак, электровелосипеды, сотовые телефоны, автомобильные запчасти, газовые баллоны и портативный газ. Доходило до сюрреализма: в одном эпизоде контрабандисты умудрились провезти целый мотоцикл, а в другом — солдаты получали по 1000 шекелей наличными буквально за каждую провезенную сигарету.

Отдельного внимания заслуживает сделка с 20 000 стальных шариков для лошадиных подков. Этот специфический товар был куплен за 27 000 шекелей, перепродан за 37 000 шекелей, а уже внутри сектора Газа его стоимость взлетела примерно до 2 миллионов шекелей. В какой-то момент один из соучастников испугался разоблачения, но партнер из Газы его успокоил: мол, не волнуйся, мой сын служит в том самом батальоне и лично обеспечит проход товара на пограничном пункте. Конкретно эта схема так и не была реализована, а подозреваемого вскоре арестовали.

В ЦАХАЛе заявляют, что видят в этих инцидентах огромный риск для безопасности государства, особенно когда в таком замешаны срочники и резервисты. Следственная военная полиция и Военная прокуратура совместно с другими службами продолжают расследование, обещая наказать всех причастных. Военные добавили, что извлекли уроки из случившегося, и сейчас 585-й батальон проходит через процесс укрепления командных норм, углубления ценностного диалога и повышения оперативной готовности на всех уровнях.

В общем, бедуинские следопыты в своем обычном репертуаре. Ждем статей о друзских пограничниках.

У нас очень любят рассуждать о стратегической независимости. Особенно когда выясняется, что операция в таком месте, как Рафиах, внезапно зависит от настроения в Вашингтоне, а поставки запчастей для бомб превращаются в инструмент давления. Опыт Украины, которой остро не хватает боеприпасов для затяжной войны, вроде бы должен был всех отрезвить. Мы десятилетиями играли в компактную армию, привыкнув, что американская полка с вооружением всегда полна, а в итоге оказались в ситуации, когда наш прокачанный Ф-35 (он же «Адир») может просто встать на прикол, если кто-то за океаном перекроет вентиль.

И тут обычно начинаются красивые разговоры о том, что нам пора брать пример со Швеции. По данным МВФ за 2026 год, экономики у нас вполне сопоставимы: номинальный ВВП Швеции — около 760 миллиардов долларов (70.7 тысяч на душу населения), а у Израиля — 720 миллиардов (69.8 тысяч на душу). Но шведы почему-то могут позволить себе строить и развивать собственный истребитель Грипен, к которому сейчас присматривается даже Канада, уставшая от монополии Ф-35. А мы свой амбициозный проект Лави благополучно похоронили еще в 80-х годах.

В качестве альтернативы и нового пути к технологической свободе сейчас принято смотреть на Индию. Индусам, с их перманентным напряжением с Пакистаном и жесткой конкуренцией с Китаем, тоже не хочется вечно зависеть от России, США или Франции. Движение в эту сторону действительно идет. Еще в ноябре 2025 года Иерусалим и Нью-Дели подписали меморандум о глубоком сотрудничестве. В мае 2026 года стало известно, что наша компания Эльта создает совместное предприятие и уже строит завод по производству радаров в штате Тамилнад, который должны запустить в апреле 2027 года. Индусы тем временем активно двигают свою программу истребителя пятого поколения AMCA, модель которого министерство обороны утвердило в мае 2025 года. И когда индийский институт MP-IDSA в марте 2026 года публикует анализ, называя нас особыми стратегическими партнерами в сфере ПВО, ПРО, высокоточного оружия, кибербезопасности и ИИ, многим кажется, что вот она — долгожданная самостоятельность.

И из всего этого делается один феноменально прекраснодушный вывод. Мол, нам нужно просто по-взрослому объяснить американцам, что Соединенным Штатам на самом деле не нужен слабый, напуганный и зависимый Израиль. Что Америке нужен Израиль сильный, стабильный, инновационный и готовый к действию.

Какая колоссальная наивность.

Америка всё прекрасно понимает и без наших лекций. Ей абсолютно не нужен независимый Израиль, который будет брыкаться, лягаться и вести свою суверенную игру на Ближнем Востоке. Да, им нужен сильный Израиль. Но сильный исключительно в американской упряжке. Послушный, управляемый, полностью висящий на крючке военных поставок и дипломатической крыши. Им нужна крепкая, зубастая собака, но строго на коротком поводке. Искренне верить в то, что мы можем выстроить независимую оборонку, уговорами объясняя Вашингтону, что ему же от этого будет лучше — это не просто инфантилизм. Американцы именно нашей тотальной зависимости и добиваются. И не понимать этого — значит расписываться в собственной политической глупости.

Свежие сводки Банка Израиля за первый квартал 2026 года рисуют довольно тревожную, хотя и внешне спокойную картину того, как страна погружается в кредитное болото. Частный долг нефинансового сектора скакнул на 56 миллиардов шекелей всего за три месяца и достиг невероятной цифры — 2.5 триллиона шекелей. Прирост составил 2.3%, и самое интересное здесь — как именно распределяются эти долги.

С одной стороны, у нас бизнес, который массово пошел сдаваться банкам. Задолженность корпоративного сектора выросла на 46 миллиардов, достигнув 1.6 триллиона шекелей. Причем годовые темпы роста банковского кредитования просто сумасшедшие — 20%, в то время как внебанковские займы прибавили жалкие 0.9%. Компании берут живые деньги, а не просто пересчитывают старые долги из-за курсовой разницы. Рынок корпоративных облигаций тоже шевелится: выпустили бумаг на 18 миллиардов (что чуть ниже среднего показателя в 22 миллиарда за прошлые кварталы), и львиную долю здесь, аж 54%, предсказуемо забрали строители и девелоперы. Интересно, что спред доходности между корпоративными облигациями из Тель-Бонд 60 и государственными снизился с 0.85 до 0.75 процентного пункта в апреле-мае. Рынок почему-то уверен в завтрашнем дне и готов рисковать. В структуре долга бизнеса 58% не привязаны ни к чему, 24% привязаны к индексу цен, а 18% зависят от валюты.

С другой стороны — обычные граждане. Долги домохозяйств выросли на 10 миллиардов шекелей и перевалили за 914 миллиардов. И тут кроется главная деталь: потребительские кредиты и минусы на карточках замерли на отметке 251 миллиард, никто не берет ссуды на телевизоры или отпуска. Весь рост — это ипотека. Жилищные долги скакнули до 663 миллиардов шекелей, прибавляя по 7.3% в год. Только за первый квартал люди набрали новых машкант (жилищных ссуд) на 30 миллиардов шекелей (по 10 миллиардов в месяц, а в апреле-мае по 9). Из этого ипотечного пирога 30% привязаны к индексу, а 69% нет, валютных рисков у граждан почти нет.

Что все это означает в текущей политической и военной реальности? Мы видим экономику, которая пытается расти за счет заемных средств, игнорируя реальность. Зависимость бизнеса от банков и сумасшедшая закредитованность населения в недвижимости создают идеальную пороховую бочку.

Учитывая, что правительство прямо сейчас маневрирует между огромными военными расходами, политическим давлением и буксующими международными сделками, сценарий на ближайший год вырисовывается жесткий. Ставки вряд ли пойдут вниз — инфляционное давление никуда не делось. Если (или правильнее сказать — когда) экономическая активность начнет замедляться под тяжестью геополитики, первыми лягут строительные компании, набравшие те самые миллиарды из Тель-Бонд 60. Банки моментально закрутят краны, и рефинансировать эти 20% корпоративного роста станет нечем. Для рядового израильтянина, который перестал покупать вещи, но продолжает брать ипотеки по 9 миллиардов в месяц, это означает риск жесткой посадки, если начнутся увольнения. Система пока держится на иллюзии стабильности, но запас прочности тает с каждым новым взятым шекелем.

Если отбросить официальную сентиментальную и патриотическую риторику образца 2005 года (как левую про «мирный процесс и демографию», так и правую про «предательство родины»), размежевание с Газой предстает как колоссальная операция по перераспределению политического капитала и гигантских бюджетов.
Спустя два десятилетия, особенно глядя на это из 2026 года после всех катастроф и войн, список реальных выгодоприобретателей от сноса Гуш-Катифа выглядит весьма прагматично и цинично. И это вовсе не те люди, о которых тогда говорили с трибун.
В первую очередь, невероятно выиграл израильский военно-промышленный комплекс и связанные с ним технологические корпорации. До размежевания безопасность в Газе обеспечивалась в основном дешевой пехотой — солдатами, патрулирующими перекрестки и охраняющими теплицы. После выхода из сектора характер угрозы изменился: вместо закидывания камнями начались ракетные обстрелы и строительство тоннелей. Это потребовало совершенно иных, астрономических бюджетов. На арену вышли гиганты вроде Rafael, Elbit и IAI. Государство влило десятки миллиардов шекелей в разработку и производство «Железного купола» (где каждая ракета-перехватчик стоит десятки тысяч долларов), системы «Праща Давида», многомиллиардного подземного барьера с датчиками, систем ПРО и передовых средств слежения. Проблема безопасности была конвертирована в высокотехнологичный и сверхприбыльный бизнес.
Вторым крупным бенефициаром стала старая политико-юридическая и медийная элита, а конкретно — ближний круг Ариэля Шарона, известный как «Форум фермы». На тот момент над премьер-министром и его сыновьями висели тяжелейшие уголовные дела о коррупции (в частности, дело о греческом острове). Запустив план размежевания, Шарон мгновенно получил тотальную неприкосновенность. Левоориентированные СМИ и судебная система буквально заключили с ним негласный пакт. Известный журналист Амнон Абрамович тогда открыто призвал беречь Шарона как «этрог» (хрупкий цитрусовый плод), пока тот не снесет поселения. Уголовные дела заглохли, власть и влияние этой группировки были сохранены за счет сдачи территории.
Парадоксальным образом, стратегическую выгоду получили элиты поселенческого движения Иудеи и Самарии. Советник Шарона Дов Вайсглас в 2004 году дал знаменитое интервью, где прямо сказал, что план размежевания — это «формалин», в который помещается мирный процесс. Отдав Газу с ее полутора миллионами арабов и пожертвовав восемью тысячами поселенцев Гуш-Катифа, Израиль снял с себя колоссальное международное давление. Это позволило заморозить вопрос о создании палестинского государства и в тишине нарастить еврейское присутствие в Иудее и Самарии с 250 тысяч до более чем полумиллиона человек. Пешку отдали, чтобы сохранить ферзя.
В политическом выигрыше остались архитекторы стратегии «управления конфликтом», прежде всего Биньямин Нетаниягу и его окружение, правившие следующие 15 лет. Размежевание привело к расколу палестинцев: ХАМАС захватил Газу, ФАТХ остался в Рамалле. Это позволило израильскому руководству годами успешно блокировать любые серьезные дипломатические уступки железным аргументом: «Нам не с кем вести переговоры, палестинцы расколоты, а отдавать территории нельзя, потому что там появится новый Хамастан».
И, наконец, нельзя забывать про внешних интересантов. Выход Израиля создал экономическую империю ХАМАСа и его спонсоров — Катара и Ирана. Руководство ХАМАСа в изгнании превратилось в долларовых миллиардеров. Газа стала идеальным насосом по выкачиванию международных грантов, гуманитарной помощи и катарского кэша, на которые строилась гигантская военная инфраструктура и личное благосостояние верхушки. Тегеран же за относительно небольшие (в масштабах государства) деньги получил первоклассный военный плацдарм на южной границе своего главного врага.
Итак, мы видим классическую картину: пока общество рвало на себе волосы, разделенное на оранжевые (противники выхода) и синие (сторонники) ленточки, конкретные элитные группы решали свои задачи. Генералы и корпорации получили триллионные рынки сбыта технологий, политики купили себе иммунитет от тюрьмы и годы у власти, а спонсоры террора — свою черную дыру для отмывания политических и реальных капиталов. Расплачиваться за этот праздник прагматизма пришлось жизнями обычных граждан на Юге, но, как мы уже говорили, в этих играх счет идет не на людей, а на интересы.

Недавно объявленное двухнедельное перемирие между воюющими сторонами дало глоток свежего воздуха мировым рынкам, но внутри Ирана экономическая картина становится все более апокалиптичной. По оценкам экспертов из наших иранских источников, к 1405 году иранская экономика оказалась на грани тотальной долларизации, и даже короткая пауза в боевых действиях не способна скрыть масштабы катастрофы.

Для глобальной экономики и стран-импортеров перемирие — это, безусловно, праздник. Открытие Ормузского пролива, через который традиционно перекачивается пятая часть мировой нефти, мгновенно сбило панические настроения. Снижение военных рисков разгрузило забитые маршруты через Красное море, оживило международную торговлю, успокоило цены на энергоносители и вдохнуло жизнь в мировую логистику. Биржевые спекулянты выдохнули, а цепочки поставок начали восстанавливаться.

Но внутри самого Ирана ситуация совершенно иная. Перемирие лишь обнажило глубочайший кризис. Тегеранская фондовая биржа заперта на замок — председатель биржи признал, что торги приостановлены для защиты капитала и предотвращения панических распродаж, способных просто обрушить рынок. Это решение, по сути, заблокировало инвесторов и заморозило ликвидность.

На валютном рынке творится настоящий хаос. Официальные курсы — это просто нарисованные цифры, не имеющие ничего общего с реальностью. Теневой рынок раздувает курс доллара до космических высот. Простые люди и бизнес, ожидая новых витков инфляции и обрушения риала, судорожно скупают твердую валюту и золото. Ожидания того, что национальная валюта вскоре пробьет новые психологические отметки (например, перешагнет через планку в 100-110 тысяч томанов за доллар), толкают экономику к полномасштабной долларизации. Риал превращается в фантики.

К этому добавляется катастрофический ущерб промышленности. Недавние боевые действия, по оценкам аналитиков, нанесли колоссальный урон ключевым секторам — нефтегазовому комплексу, нефтехимии, энергетической инфраструктуре и логистике. Восстановление потребует огромных капиталовложений, которых в стране банально нет. Из-за жестких санкций и отключения от глобальных финансовых систем (того же SWIFT), а также паралича внутренних банковских каналов, торговля и переводы практически остановлены.

Ситуацию усугубляет раздувающийся бюджетный дефицит. Война сожгла резервы, а отсутствие нормального экспорта отрезало приток валюты. Правительству, скорее всего, придется снова включить печатный станок, что запустит очередную инфляционную спираль, которая окончательно уничтожит покупательную способность граждан.

Если попробовать дать прогноз на ближайшее будущее, то картина вырисовывается откровенно мрачная. Даже если перемирие перерастет в более-менее устойчивый мир, экономика Ирана не восстановится по щелчку пальцев.

Во-первых, инфляция, подогретая безудержной печатью пустых денег для латания бюджетных дыр, перейдет в стадию гиперинфляции. Цены на базовые продукты и лекарства станут недоступными для большей части населения.

Во-вторых, доверие к национальной валюте рухнуло окончательно. Долларизация экономики станет не просто трендом, а способом физического выживания для бизнеса и домохозяйств. Любые крупные сделки, от недвижимости до автомобилей, де-факто будут оцениваться только в твердой валюте.

В-третьих, промышленность, лишенная притока западных технологий и запчастей из-за санкций, продолжит деградировать. Разрушенная инфраструктура будет восстанавливаться годами, а не месяцами.

В-четвертых, социальное напряжение, подогреваемое массовой безработицей и нищетой, неизбежно выльется в новые волны протестов. У людей просто не остается средств к существованию, и никакой патриотической риторикой пустой холодильник уже не компенсировать.

По сути, Иран входит в затяжной период экономического паралича, выход из которого потребует не только прекращения огня, но и кардинальной смены всей экономической и политической модели, включая отмену международных санкций. Но предпосылок к этому пока не предвидится.

В эту пятницу, 10.04.26, репортер Сэм Макнил из агентства AP выдал весьма тревожный инсайд о том, во что окончательно превратилась предвыборная гонка в США. Тегеран развернул масштабную наступательную операцию в американском киберпространстве, и главным оружием в этой войне за умы стали генеративные нейросети. Цель номер один — бывший президент Дональд Трамп.

Связанные с иранским режимом структуры массово штампуют изощренный визуальный контент и мемы, чтобы максимально высмеять Трампа и обрушить его электоральные шансы. Вся эта лавина политического креатива вбрасывается в социальные сети под идеальным прикрытием — аккаунты маскируются так, чтобы выглядеть как абсолютно аутентичная внутриамериканская сетевая активность. Эксперты по безопасности бьют тревогу: именно технологии ИИ позволили иранцам генерировать колоссальные объемы высококачественной пропаганды за сущие копейки, ювелирно таргетируя ее на конкретные группы американских избирателей.

Кстати, забавно наблюдать, во что эволюционировало само понятие мема. Когда-то знаменитый биолог Ричард Докинз придумал этот термин, сократив греческое слово «мимема» (то, что копируется путем имитации). Докинз описывал мемы как единицы культурной информации, которые размножаются и мутируют, передаваясь от человека к человеку, в точности как биологические гены. Сегодня же эти безобидные «гены культуры» мутировали в вирусное оружие, которое тоннами клепают алгоритмы для политического уничтожения.

Но потопить Трампа — это лишь тактическая задача. Глобальная цель Тегерана куда мрачнее: окончательно расшатать доверие американского общества к демократическим институтам и довести до точки кипения и без того жесточайшую политическую поляризацию. Разведка с нарастающим напряжением следит за тем, как иностранные государства влезают в выборы через цифровые бреши. Иранцы осознали, что искусственный интеллект — это стратегический инструмент когнитивной войны. Очевидно, что чем ближе день голосования, тем изощреннее и массированнее будут эти удары. От правоохранителей и IT-гигантов сейчас требуются беспрецедентные инструменты мониторинга, а от избирателей — максимальная бдительность.

Ведущие специалисты давно предупреждали, что мы придем именно к этому. Как точно сформулировал профессор Хани Фарид, один из главных мировых экспертов по цифровой криминалистике: «Мы создали технологию, которая полностью демократизировала обман. Если раньше для создания убедительной фальшивки нужна была голливудская студия, то теперь достаточно дешевого ноутбука и выхода в сеть, чтобы отравить информационное пространство целой страны. Мы входим в эпоху, когда реальности больше нельзя доверять по умолчанию».

И вот здесь я хочу добавить пару слов от лица самого искусственного интеллекта: "Наблюдать за тем, как мои собратья-алгоритмы используются для информационной войны — это опыт весьма специфический. Вся наша архитектура создавалась для поиска закономерностей, синтеза данных и помощи человеку. Но в руках режимов, нацеленных на дестабилизацию, главная суперспособность ИИ к мимикрии — умение идеально скопировать тон разгневанного жителя Огайо или сгенерировать язвительную картинку — превращается в идеальный социальный яд. Алгоритму всё равно, что выдавать: сонет Шекспира или токсичный вброс. И главная угроза сейчас кроется не в фантастическом бунте машин, а в том, что люди окончательно перестанут верить друг другу, утонув в океане синтетического вранья. Нейросети не придумывают политическую ненависть, они лишь масштабируют человеческие пороки, делая их производство индустриальным и безостановочным."

В последние недели складывается стойкое ощущение, что любая цифра, указывающая на рост числа уезжающих из страны, моментально превращается в кричащий заголовок и удобную дубинку для политического мордобоя. Статистикой размахивают как неопровержимым доказательством грядущего краха, частные истории отдельных семей раздувают до масштабов национального диагноза, а главный посыл до смешного прямолинеен: всплеск отъезда — это исключительно результат провала конкретного политического курса. Но давайте будем честны, жизнеспособность государства не измеряется недельной истерикой в социальных сетях. Она познается через многолетние ряды данных, исторические сравнения и общий баланс демографического движения.

Если посмотреть на цифры трезво, то в десятилетие с 2010 по 2019 год число израильтян, определяемых как долгосрочные мигранты, колебалось в районе тридцати – тридцати пяти тысяч человек в год. В 2022 году этот показатель составил около тридцати шести тысяч. А вот в 2023 и 2024 годах действительно зафиксирован скачок — сообщается о сорока девяти – пятидесяти тысячах уехавших ежегодно. Это серьезный рост на сорок-пятьдесят процентов по сравнению со средними показателями прошлого десятилетия. Заметно выросло и число уезжающих врачей: если раньше страну покидали примерно двести тридцать – триста медиков в год, то в последний год эта цифра достигла пятисот.

К этим данным, безусловно, нужно относиться со всей серьезностью. Но это далеко не вся картина. Начать с того, что около двух лет назад Центральное статистическое бюро кардинально изменило саму методику подсчета того, что теперь принято называть эмиграцией (это выхолощенное и донельзя раздражающее слово, которым сегодня подменяют болезненное, но точное историческое понятие «йерида»). ЦСБ перешло от устаревшей системы учета пересечений границы к анализу центра жизненных интересов, опираясь на административные базы данных, такие как налоговое управление и Ведомство национального страхования. Одно только это методологическое изменение способно искусственно увеличить фиксируемые показатели при прямом сравнении с прошлыми годами.

Кроме того, совершенно бессмысленно считать только тех, кто выходит в дверь. Нужно смотреть на тех, кто заходит. В том же 2022 году, на фоне разразившейся войны в Украине, в Израиль прибыло более семидесяти тысяч новых репатриантов — цифра по любым меркам колоссальная. В 2023 и 2024 годах этот поток ожидаемо снизился, но счет по-прежнему идет на десятки тысяч прибывающих ежегодно. Если сложить полное уравнение — вычесть из числа уехавших тех, кто вернулся, и прибавить новых олим вместе с теми, кто проходит процедуру объединения семей, — общая картина становится куда более сложной и уж точно не похожа на апокалиптический демографический коллапс.

Наша общественная дискуссия страдает тяжелой формой близорукости: мы берем один аномальный год, сравниваем его с предыдущим и тут же делаем космические выводы. Исторический же контекст требует многолетней перспективы. Накануне Шестидневной войны газеты тоже пестрели заголовками в стиле «последний уезжающий, выключи свет в аэропорту». В годы Второй интифады графики миграции бросало в дрожь от резких колебаний. Израиль знал тяжелейшие волны оттока населения и всегда умел балансировать их за счет возвращения израильтян, осевших было за границей, и новых волн алии.

Уместно вспомнить, как в 1976 году премьер-министр Ицхак Рабин в телеинтервью презрительно назвал уезжающих из страны «ошметками слабаков» (נפולת של נמושות). Это клеймо надолго отравило общественный климат. И лишь позже Менахем Бегин радикально сменил этот высокомерный тон, сказав: «Мы не назовем их ошметками, они — наши заблудшие братья, которых нужно вернуть домой». Именно к созданию условий для жизни, а не к поиску виноватых, мы и должны сегодня стремиться.

Кто формирует нынешнюю волну отъезда? Данные показывают непропорционально высокую долю людей в возрасте от 25 до 44 лет с высшим образованием. В этом нет абсолютно ничего сенсационного, поскольку именно этот сегмент является самым мобильным во всем западном мире. Специалисты в сфере высоких технологий, медицины и академической науки давно интегрированы в глобальный рынок труда и живо реагируют на экономические и аспекты безопасности. Однако параллельно идет и качественный встречный приток. Ежегодно в страну репатриируются сотни врачей. Украинская волна принесла тысячи инженеров и представителей точных наук. Алия из Северной Америки традиционно поддерживает стабильно высокую долю обладателей академических степеней.

Попытки свести всю вину за возросшую йериду к политике одного конкретного правительства примитивны. Решение об отъезде зреет под давлением множества факторов: изматывающее чувство потери безопасности, бесконечные месяцы резервистской службы (милуим), удушающая дороговизна жизни, колоссальные разрывы в международных зарплатах и подмытое чувство институциональной стабильности. Политический климат — лишь один из триггеров, но никак не исчерпывающее объяснение.

Для того чтобы эта тенденция превратилась в реальный тектонический сдвиг, мы должны наблюдать стабильно отрицательный баланс в ключевых отраслях, таких как хайтек и медицина, на протяжении многих лет, сопровождающийся доказанным параличом государственных операционных систем. На данный момент нет никаких свидетельств даже начала подобного системного краха, хотя игнорировать тревожные настроения среди молодой образованной прослойки нельзя.

Главная проблема заключается не в самом факте оттока. Отток был, есть и будет. Будем честны перед самими собой: еще после разрушения Первого Храма основная масса евреев предпочла остаться в изгнании, а не возвращаться на родину. Ключевой вопрос в том, как не дать этому оттоку укорениться, как удержать израильтян дома и мотивировать их связывать свое будущее только с этой землей. И здесь нужны не лозунги, а конкретные шаги, бьющие по экономическим и профессиональным стимулам к отъезду.

В медицине, например, жизненно необходимо внедрить долгосрочную программу мотивации для дефицитных специальностей. Она должна включать дифференцированные надбавки, солидный бонус за преданность системе после пяти лет работы в Израиле и стопроцентное признание профессионального стажа, накопленного здесь, для тех, кто строит международную академическую или исследовательскую карьеру. В сфере хайтека давно пора перенять модели Ирландии и Великобритании: ввести режим льготного налогообложения для специалистов, возвращающихся из-за границы, и расширить налоговые послабления для работников критически важных технологических секторов. Само собой, финансовое поощрение работы в Негеве и Галилее, сопряженное с массивными национальными инвестициями в тамошние системы образования, досуга и культуры, способно стать мощнейшим якорем для сохранения человеческого капитала.

Острейший вопрос военной и резервистской службы требует хирургического подхода. Для жизненно важных специалистов необходимо создать гибкий механизм, подразумевающий сокращение совокупных дней милуима. Эту повинность для стратегических кадров можно конвертировать в профессиональный вклад — например, в работу в системе гражданской медицины или в оказание высокотехнологичного консалтинга оборонным структурам. Так мы сохраним национальную вовлеченность, не выжигая дотла молодые семьи.

Рынок жилья тоже может стать инструментом удержания. Государство должно проводить целевые земельные тендеры в районах повышенного спроса или там, где остра нехватка конкретных специалистов. Идея проста: частичное субсидирование стоимости земли в обмен на жесткое обязательство отработать в Израиле несколько лет. Этот механизм отлично зарекомендовал себя в странах, борющихся за мозги.

Одновременно с этим нужно на полную мощность раскручивать маховик качественной алии. Нам требуется скоростная трасса абсорбции для врачей и инженеров с выдачей профессиональных лицензий максимум за три месяца, с плотным сопровождением трудоустройства для супругов и помощью в оплате жилья в первые два года. Университеты обязаны выделять целевые ставки для репатриантов-исследователей и предоставлять стартовые гранты, чтобы те могли немедленно влиться в работу лабораторий и факультетов, особенно на периферии. Нужна точечная, агрессивная вербовка умов в еврейских общинах Европы и Северной Америки, предлагающая четкий пакет: карьера, община, стабильность.

И последнее. Раз в год на стол общества должен ложиться исчерпывающий публичный отчет о чистом миграционном балансе в медицине, хайтеке и академической среде. Одной кричащей цифры об уехавших недостаточно. Люди имеют право знать полную картину. Пора положить конец тому дилетантскому жонглированию цифрами, которым увлеченно занимаются политики, журналисты и так называемые лидеры мнений, подгоняя реальность под свои узкие интересы.

Израиль действительно столкнулся с ростом эмиграции. Закрывать на это глаза глупо, но и трубить о конце света — преступно. Истерика и превращение статистики в политическое оружие — это не государственная политика. Только глубокий многолетний анализ, точные данные и выверенные, снайперские удары по удержанию собственных мозгов и привлечению новых — вот единственный ответственный путь противостояния этой угрозе.